Патриотизм как угроза?

После распада советской империи практически по национальным швам патриотические чувства национальных меньшинств сделались подозрительными не только для русских националистов, но и для российских либералов. Современный либерализм вообще считает угрозой индивидуальной свободе признание любых коллективных притязаний, а в русском патриотизме он усматривает особую угрозу — опасность его перерождения в национальный экстремизм. Хотя на самом деле национальный экстремизм является такой же нормальной реакцией на угрозу национальному целому, как высокая температура есть нормальная реакция организма на внедряющуюся инфекцию.

Именно патриотизм — главный фактор, сохраняющий единство страны; экономические интересы многих регионов и социальных групп работают скорее на распад. На распад в конечном счете работают и стремления этнических «патриотизмов». И противостоять этим стремлениям может лишь, так сказать, патриотизм нового типа. Вернее, хорошо забытого старого. Мы имеем в виду патриотизм имперский. Исторически сложилось так, что этнокультурные различия российских регионов весьма существенны. И сохранение их в рамках единого полиэтнического государства во многом обеспечивается инерцией исторической традиции, общими культурными смыслами, в том числе объединяющими людей мечтами-иллюзиями и воспоминаниями-иллюзиями.

Когда же с течением исторического времени, со сменой поколений ослабевает память о мифологизированном общем прошлом, общих испытаниях и победах, а на смену грезам о блистательном совместном будущем создаются либо возрождаются мифологии, в которых каждый этнос желает играть самостоятельную либо первенствующую роль, — в такие эпохи «распада старых и конфликта новых грез» государство испытывается на разрыв. <…>

Как же с помощью приемлемых сегодня социальных технологий можно контролировать многообразие этнокультурных течений, все чаще приобретающих этнополитическую направленность? Прежде всего при помощи конструирования и внедрения в общественное сознание массовых мифа, мечты, иллюзии, грезы.

Сказки

Не нужно, однако, думать, что общество поддастся любому внушению — иллюзии должны увеличивать, а не уменьшать психологический комфорт человека. А потому на каждом этапе исторического развития «работает» свой миф, тот, который наиболее полно соответствует общественным ожиданиям, формируемым как информационной политикой, так и реальными условиями жизни, существенной частью которых является искусство как в институционализированных (книги, фильмы), так и в стихийных, диффузных формах (слухи, сплетни, мечты). На этапе экономического роста основное содержание массовой культуры — это, как правило, миф индивидуального спасения и успеха в обществе потребления. Власть потребительской грезы особенно возрастает, если период экономического роста совпадает с периодом разочарования в какой-то масштабной коллективной мечте, придававшей смысл жизни «отцов». В этих случаях «дети» с особой жестокостью и цинизмом расправляются с обманувшей их сказкой. Некоторое время они даже могут пребывать в уверенности, что им сказки вовсе не требуются, что материальный и социальный успех способен устранить неустранимые экзистенциальные проблемы человеческого бытия <…>.

На стадии опьянения потреблением люди, чьи желания моделируются пиаром и рекламой (миром гламура), обеспечивают сохранение общественного спокойствия и устойчивости государства. На стадии же пресыщения, а в особенности экономического спада, когда навязываемые массовой культурой стандарты потребления становятся недоступны, разочарованные индивиды обращаются к поискам грез, способным ослабить ужас экзистенциальной ничтожности, резко обостряющийся в условиях социальной неудачи: чувство ничтожности в социуме пробуждает до того временно подавленное чувство ничтожности в мироздании. И в безрелигиозном обществе этнические сообщества, в том числе элиты, обращаются к компенсаторным механизмам этнополитического национализма, поскольку этническая принадлежность — единственное, что связывает индивида с чем-то гораздо более могущественным и долговечным, чем он сам. В сущности, для подавляющего большинства эмоциональная связь с этносом, нацией является единственным суррогатом бессмертия.

Стремление сделаться хотя бы частью чего-то могущественного и бессмертного — одна из важнейших экзистенциальных потребностей человека, и потребительский рост может служить разве что временной ее анестезией. Государственная политика, не замечающая этого стремления, тоже может надеяться лишь на временный успех.

<…> В СССР такой большой объединяющей мечтой какое-то время был коммунизм, в конце советской эпохи господствовала мечта разъединяющая, мечта о капиталистическом рае, где каждый может в индивидуальном порядке приобщиться к щедротам общества потребления. <…>

Значительно больше терпения и веры в будущее люди проявили там, где миф капиталистического рая и экономического преуспевания облекался в одежды коллективного этнического спасения, а экономическое процветание чудесным образом становилось следствием национального освобождения. Новый миф общества потребления разрушал многонациональную страну благодаря присущим ему элементам коллективного этнонационального спасения, однако у тех счастливчиков, у кого этническая идентичность была преобладающей, этот же миф укреплял иллюзию силы, красоты и бессмертия. Зато на тех несчастных, для кого преобладающей была имперская идентичность, пали сразу и материальные, и психологические лишения. Поэтому нетрудно было предсказать, что «вдвойне обиженные» в скором времени тоже попытаются компенсировать свои психологические потери удвоенной преданностью каким-то уже не имперским, а национальным химерам. В гораздо лучшей психологической ситуации оказались те, кто уже ощущал себя частью прекрасного, могучего и бессмертного Цивилизованного Мира.

Быстрее в капиталистический рай! И если продвижению мешает балласт — республики бывшего СССР, — сбросить их с «парохода современности»! Если внутри России путаются в ногах экономически неуспешные профессиональные и возрастные группы (пенсионеры, колхозники, «бюджетники»), исчезновение или минимизация их «поголовья» — безусловное благо. Главное — приобщение к мечте, к современному западному капитализму, а не историческое и социокультурное воспроизводство изжившего себя в старом, коммунистическом обличье имперского государства.

После распада СССР жестокая экономическая реальность изменила характер мифа спасения, на некоторое время он стал сугубо индивидуальным, где каждый сам за себя, а один Бог за всех, если только мифы вообще бывают индивидуальными, ибо индивидуализм не обещает даже призрачного бессмертия. <…>

На стадии же экономического кризиса, когда достигнуть экономического преуспевания становится все труднее, экономическая мечта капитализма, утрачивая свою анестезирующую функцию, скорее всего начнет замещаться националистической мечтой общего спасения, с преобладанием компенсаторных внеэкономических иллюзий.

Имперские грезы

Но есть еще одна исторически устойчивая, самовоспроизводящаяся в декорациях той или иной исторической эпохи греза, которая может если и не заместить полностью померкшие мечты-иллюзии общества потребления, то по крайней мере немало поспособствовать сохранению полиэтнического государства, — это греза имперская. Это мечта о большом, могущественном, культурно многообразном имперском государстве как вневременной, едва ли не сакральной ценности, с которой можно соотносить свою жизнь и психологически воспринимать ее более осмысленной, исторически не случайной, приобщенной к трансвременной сущности.

И в этом имперская мечта вполне может конкурировать с мечтой этнонациональной. С той существенной разницей, что имперская греза объединяет полиэтническое государство, а мечта этнонациональная — разрушает.

Как ни странно это сегодня может показаться, имперская мечта вполне конкурентоспособна в сравнении с мечтой этнонациональной, ибо она позволяет человеку приобщиться к более широкому и многосложному, чем нация, универсуму. При этом имперская мечта приходит в менее острое противоречие с процессами социокультурной, в том числе языковой унификации больших географических и цивилизационных пространств, она ближе глобальному миру. <…>

Воплощение имперской грезы способно дать больше, чем воплощение грезы этнонациональной, и в сегодняшней России. Мечта о российском имперском мире может сделаться не менее привлекательной, чем, например, мечта о мире американском. И это вовсе не мечта о восстановлении Советского Союза с целой конюшней таких троянских коней, как обладающие всеми формальными атрибутами независимости национальные республики, — это мечта о российском имперском мире как об огромном пространстве жизненных возможностей, пространстве географической и социальной мобильности, реализуемой безотносительно этнонациональной принадлежности человека. В этом пространстве имперского мира представимо все или почти все, здесь все отвлекает от экзистенциального ужаса жизни, здесь нет скучного единообразия, нет долговременных и устойчивых гарантий богатству и бедности, месту в социальной иерархии — здесь возможна почти мгновенная восходящая и нисходящая вертикальная мобильность. Мечта об имперском мире включает в себя и социальный успех, который определяется личным вкладом в имперское дело и личной удачей каждого. Гражданское общество империи основано на идее служения. Эту идею воплощает имперская аристократия, выражающая в своей социальной жизни идею служения империи, реализующая в своей этнической структуре старый добрый имперский принцип: не важно, какой ты крови, важно, как ты служишь империи, в нашем случае российскому универсуму.

Венчает имперскую мечту греза о мире как системе имперских универсумов, освобождающих человека от груза этничности, приобщающих его к ценностям большого мира, исподволь готовящих его к мировому, сиречь глобальному, гражданству. Сегодня это и американский имперский мир, и нарождающийся универсум Евросоюза, и возрождающийся квазиимперский мир России. При этом наша имперская греза естественным образом вырастает из российской исторической и социокультурной традиции, еще не успевшей заглохнуть за годы жизни в не столь уж уютном национальном государстве.

В чем же эта мечта может воплотиться сегодня? В сочетании, на первый взгляд, несочетаемого — свободы и служения, добровольного служения наследственным аристократическим ценностям. И первым идеологическим шагом должно стать осознание того, что имперский дух вовсе не является концентрированной формой национального эгоизма, но, напротив, является его преодолением во имя процветания многонационального целого: именно зрелые империи дают примеры относительно мирного и длительного сосуществования разнокультурных этносов — при значительно большей их самостоятельности, нежели это бывает в национальных государствах. В доме, где правит мудрый хозяин, живется не только безопаснее, но и свободнее, чем в равноправной коммуналке. Ибо толерантными бывают только те, кто уверен в своей силе, а ответственными — те, кто чувствует себя хозяином.

Ставим на одаренных

Первым же практическим шагом, по-видимому, должна сделаться программа возрождения полиэтничной имперской аристократии.

И хотя это отдельная сложная тема, первый принцип можно наметить уже сегодня: ставка на одаренных и романтичных. Основное направление конструирования имперской аристократии старо, как имперский мир, — оно предполагает включение в нее аристократии этнонациональной. К сожалению, в современной России нет или почти нет не только универсальной по своему духу аристократии имперской, но и локалистской этнонациональной аристократии. Но есть отдельные люди, есть социальные группы, из состава которых можно рекрутировать неофитов для имперской аристократии, имперского гражданского общества, — быть может, наиболее готова к исполнению этой миссии научная среда.

Также нам видится возможность возрождения имперской аристократии через возрождение чести профессиональных сословий, офицерства, рабочих, чиновников. <…>

Иными словами, имперскую аристократию составляют те, кто способен служить интересам империи, имперского гражданского общества, те, кто собственный материальный успех соподчиняет общему имперскому успеху. Конечно, такие утверждения звучат немного пафосно и чуть ли не по-советски. Но не стоит забывать, что в Японии, например, потомков дворянских (самурайских) родов охотно назначают на высшие административные должности, в том числе и в частном бизнесе. В старой Европе подобная практика также довольно распространена.

Дело в том, что эти люди могут принимать важные решения, исходя из сверхэкономических ценностей, из своих представлений о чести и благе государства. Этих людей нельзя или почти нельзя купить, их очень сложно убедить подделывать финансовую отчетность, обманывать государство и акционеров, как случилось, например, с высшим менеджментом приснопамятной компании «Энрон». Их можно только убить, а это уже совсем иное качество человека, его высшее имперское качество.

Имперскую аристократию составляют люди разных сословий и званий, разной этнической принадлежности, это понятие шире потомственной аристократии, хотя там, где это возможно, во многом вырастает из нее и ее отношения к миру. Она состоит из людей небезразличных к общему делу, людей, для которых это дело не менее личное, чем свои дом и семья. Из людей, которые готовы строить и защищать универсальное имперское пространство, жертвуя частным ради успеха общего.

Таких людей немало и в сегодняшней России, но они не представляют собой никакой организованной силы, и тем более государство не оказывает им ни малейшей поддержки в воспроизводстве себе подобных. (Государственная поддержка на первом этапе должна оказываться не социальным институтам, но уже зарекомендовавшим себя одиночкам, и при этом не должна быть настолько значительной, чтобы привлечь прохвостов.) Возрождение имперской аристократии — это та надэтническая идея, без хотя бы частичной реализации которой невозможно воплощение никаких иных масштабных идей, рассчитанных на несколько поколений.

Именно участие в таких проектах порождает чувство государственного единства, в котором так называемые простые люди нуждаются даже более, чем сами аристократы, ибо им совсем уж нечем заслониться от ужаса экзистенциальной ничтожности. Именно имперская аристократия являет собой сердцевину, основу гражданского общества империи, построенного на основе идеи служения. В этом обществе господствует, повторяем, вечный имперский принцип: не важно, какой ты крови, не важно твое социальное происхождение, важно, как ты служишь империи. С тем принципиальным уточнением, что в современном мире военное служение перестает быть главным.

Ибо у великих держав, обладающих ядерным оружием, сегодня нет никаких материальных причин воевать друг с другом: все, что можно захватить, гораздо дешевле купить. А бороться за фиктивное влияние, поддерживая друг против друга авантюристические режимы, вместо того чтобы держать их под контролем, — это уже не циничная геополитика, но бескорыстная коммунальная склока: вы налили керосина в наш суп — мы заметем мусор вам под дверь. Если уж мечтать о едином человечестве, то давно пора осознать, что даже самому могучему игроку на международной арене не под силу подмять весь мир под свой протекторат — против такого богатыря объединятся все. К единому человечеству имперские миры могут двигаться только вместе. Используя в состязании друг с другом единственное по-настоящему эффективное средство — соблазн.

И побеждать будет тот, кто возьмет верх в состязании грез.

Сергей Гавров,
Александр Мелихов,
фото — map-russia.ru, shkolazhizni.ru