Похоже, Россия вновь стоит на пороге серьёзного экономического кризиса. Вновь приближается расплата за годы существования за счёт благоприятной внешнеэкономической конъюнктуры, за счёт высоких цен на нефть. Расплата за то, что это свалившееся на страну богатство частично осело в сундуке Стабфонда, частично было просто проедено и разворовано, но практически ничего не было сделано для модернизации экономической и политической системы страны, напротив, в стране вновь случился застой и регресс вместо продолжения и завершения системных реформ. Увы, эта повторяющаяся история для нашей страны уже даже и не трагедия, и не фарс, а просто дурная бесконечность…

Вопрос в том, будет ли найден выход из этой дурной бесконечности на этот раз. На этот счет существуют разные позиции. Гарри Каспаров считает, что кризис приведёт к массовым выступлениям протеста и демократической революции. Его оппоненты из партии «Яблоко» и фонда «ИНДЕМ», напротив, [полагают ], что кризис может привести, скорее, к ещё большему ужесточению режима и это «наведение порядка» будет поддержано привыкшим к авторитаризму обществом, выйти же из этой «дурной бесконечности» можно лишь путём «долгой и упорной работы, связанной с формированием альтернативных существующим и привлекательных для населения культурных моделей».

Чтобы понять, какая из этих позиций ближе к истине, стоит вспомнить, что происходило в России в подобных ситуациях раньше.

На мой взгляд, не слишком обоснованны надежды оппонентов Каспарова на постепенный и безболезненный путь демократизации через изменение политической культуры общества. Системная либерализация ещё никогда не происходила в России по доброй воле. Она всегда совершалась только по нужде, только из-за крайней необходимости найти выход из очередного тупика авторитарной системы.

Так, к реформам Александра II привел кризис самодержавно-крепостнической системы, выявившийся во время поражения в Крымской войне. Учреждение первого русского парламента явилось следствием Первой русской революции, которой предшествовали мировой экономический кризис конца 19 — начала 20-го веков и тяжёлое поражение в Русско-японской войне. Хрущёвскую оттепель вызвал к жизни доведённый до опасного предела сталинский тоталитаризм. Демонтаж коммунистического режима произошёл только после того, как стали очевидны глубокий экономический и политический тупик советской системы.

В условиях же относительного благополучия отечественная бюрократия обычно действовала по сценарию застойной стабильности и отвечала не реформами, но репрессиями на распространение в обществе либеральных настроений. И это вполне естественно для нашей бюрократии. Зачем совершать какие-то рискованные реформаторские телодвижения, когда можно расслабиться и жить припеваючи за счёт продажи пеньки, или зерна, или нефти? А рот непокорной части интеллигенции всегда можно заткнуть цензурой, ссылкой и каторгой. Тем более что и народ обычно не слишком поддерживает идею реформ, наученный горьким опытом, что в России серьёзные реформы всегда протекают очень болезненно (ибо никогда не начинаются вовремя). Народ предпочитает приспосабливаться к существующей системе, а не требовать ее коренного пересмотра в условиях более или менее благополучного времени, когда, грубо говоря, жить можно.

Именно поэтому не удалось в 19-м веке достичь принципиальных изменений сторонникам концепции «малых дел» и активистам земского движения. Слишком узки были те рамки, в которых позволяло им работать самодержавие, и в этих узких рамках такая работа если и может привести к успеху, то лишь за столетия, при условии, что она не будет прерываться всякого рода катаклизмами. Тогда как у России всё чаще нет и 20 лет покоя, которых требовал Столыпин. Авторитарный режим доводит страну «до ручки» гораздо быстрее, чем разного рода конструктивные и умеренные демократы — до демократии. Нет, считать, что «впереди у демократов вечность» (Д. Коцюбинский), — огромная ошибка.

Конечно, это не значит, что кризис всегда приводит к либерализации. Были в российской истории и примеры противоположного характера. Так, с помощью деспотической диктатуры Петра I было преодолено в начале 18-го века нарастающее отставание в развитии от ведущих европейских держав, грозившее России превращением в полуколонию. А сталинский тоталитаризм был ответом на кризис «новой экономической политики» в начале века 20-го.

Неоднозначной является и ситуация 1917-го года, когда катастрофическое общественно-политическое и экономическое состояние страны привело к неожиданному и быстрому падению самодержавия, затем последовал разгул демократии или даже анархии, вскоре, впрочем, сменившийся красным террором и большевистской диктатурой.

Но в целом, как видим, кризисная ситуация в России чаще всё-таки приводила к смягчению режима, чем к его ужесточению. Почему? Потому что сам авторитаризм был первопричиной кризиса, и ужесточение авторитаризма поэтому могло лишь усугубить кризис и тем самым еще более подорвать силы системы. Конечно, если происходило не просто ужесточение, но какое-то сверхужесточение, переход диктатуры на новый качественный уровень (вроде петровского деспотизма или сталинского тоталитаризма), то логика была уже другая, и на время проблемы, действительно, удавалось решить (другое дело, что ценой ещё более серьёзных проблем в будущем). Но нужен соответствующий внутренний ресурс, соответствующая опора в обществе и соответствующий масштаб личности правителя для подобного резкого и масштабного ужесточения системы. Нужен или Петр I и прогрессивное дворянство, или Сталин и партия большевиков. Иначе не сломить то огромное сопротивление, которым отвечает общество на подобную авторитарную мобилизацию.

На мой взгляд, совершенно очевидно, что и Путин не Сталин, и «Единая Россия» не ВКП(б) образца 20-х годов. Опора Путина — это чиновничество, погрязшее в коррупции и заботящееся о своих личных интересах, а не об интересах страны. Сам Путин — это даже не Николай II. Николай II, при всех его недостатках, был всё же самодержцем и потомком самодержцев, правящих страной три сотни лет подряд, тогда как Путин и приведённые им во власть личные друзья и сослуживцы — лишь временщики, довольно случайно дорвавшиеся до власти и спешащие использовать её для своего обогащения. Может, у Путина пока и нет репутации безвольного и неспособного к управлению государством человека, как у последнего русского царя, но Путину ведь не пришлось столкнуться ещё и с десятой долей проблем, с которыми приходилось сталкиваться Николаю II практически c самого начала своего правления. Нынешний экономический кризис, фактически, первое серьёзное испытание для построенного им режима. И оно вполне может оказаться последним. Не думаю, что нынешняя политическая система сможет долго продержаться в условиях серьёзных экономических проблем и нарастающего недовольства общества.

Гораздо более сложный вопрос: а что нас, собственно, ждёт после кризиса? Обращаясь вновь к историческим аналогиям, приходится отметить, что нынешняя историческая ситуация в России не слишком похожа на что бы то ни было в прошлом нашей страны. Всё-таки и 1861-му, и 1905-му, и 1956-му, и 1986(91)-му предшествовали многие десятилетия авторитарной диктатуры. Десятилетиями накапливались кризисные явления, десятилетиями накапливалась усталость общества от деспотизма верховной власти. И десятилетиями росла тяга к свободе, к демократизации.

В нашем же случае новейшему российскому авторитаризму менее десятка лет. И предшествовал ему невиданный ранее в российской истории разгул демократии. В ходе которого демократия, к сожалению, во многом была дискредитирована в глазах общества. То есть нет у нас ещё ни той многолетней усталости от диктатуры, ни того стремления к освобождению от самодержавного гнёта. Но кризис уже на пороге, и система уже гнилая.

Можно провести, конечно, определённую аналогию с 1917-м годом. Там тоже был глубочайший кризис системы, приведший к её внезапному и практически мгновенному крушению (хотя некоторым «гениальным вождям и учителям» незадолго до этого казалось, что революцию увидят лишь их внуки, равно как и впоследствии некоторым диссидентам казался «вечным» коммунистический режим и лично незабвенный Леонид Ильич). И тоже восторжествовавшая поначалу демократия быстро зарекомендовала себя не с лучшей стороны, и вскоре всё вернулось на круги своя и даже стало ещё хуже. И можно, конечно, Горбачёва сравнить с Керенским, Янаева — с Корниловым, Ельцина — с Лениным, Путина — со Сталиным, Медведева — с Калининым, Березовского — с Троцким… Но выглядит это всё не более убедительно, чем сравнение ЛогоВАЗа с Красной Армией. Нет в стране ни того катастрофического положения (разруха в царской России в условиях затянувшейся Первой мировой войны десяти «обычных» экономических кризисов стоит), ни того масштаба политиков, ни того уровня оппозиционных и революционных сил, ни той степени радикализации общества. Нет, иными словами, условий для реализации самого крайнего из возможных сценариев.

А для чего же есть условия? Наиболее вероятным в условиях острого кризиса, на мой взгляд, является сценарий, когда власть довольно быстро обнаружит, что уже не будут приводить к укреплению положения дальнейшее сворачивание демократии и попытки решить проблемы привычными авторитарными методами. Всё это, напротив, будет приводить к ещё большей дестабилизации (как политика Андропова или попытки Горбачёва ускорить «социалистическое развитие» в начале его правления). И в подобной ситуации не останется другого выхода у власти, кроме как идти на уступки оппозиционным силам, пока её позиции еще не слишком ослабли, пока она имеет в обществе хоть какую-то поддержку и способна выторговать себе гарантии личной неприкосновенности и хотя бы частичного сохранения личной собственности в обмен на передачу власти. Думаю, что для нынешней власти пройти этот путь будет гораздо легче, чем для коммунистического режима.

Однако проблема в том, кому перейдёт власть в этих условиях, какие оппозиционные силы смогут в условиях неоперестройки завоевать доверие общества и перехватить управление страной. И найти ответ на этот вопрос заранее, пожалуй, сложнее всего, во всяком случае, он заслуживает отдельного рассмотрения. Из вышесказанного можно сделать вывод, что, поскольку народ ещё далеко не сыт авторитаризмом по горло, а стремление к демократизации далеко не безусловно, вряд ли демократическое движение ждёт тот же триумф, что и в конце 80-х — начале 90-х годов. С другой стороны, и нынешняя политическая система к демократии всё-таки гораздо ближе, чем коммунистический режим.

В любом случае, именно тем, кто на этот раз будет искать выход из очередного авторитарного тупика, во многом будет определяться, сможет ли Россия на этот раз всё-таки вырваться из дурной бесконечности многолетних авторитарных «ледниковых периодов», перемежающихся кратковременными, непостоянными и нередко катастрофическими демократическими потеплениями. Станет ли очередное потепление чем-то большим, чем просто оттепелью?

Дмитрий Избицкий