Последние события в Москве и Петербурге показали, что политический радикализм в России — достаточно распространенное явление. Эксперты в «Росбалте» попытались разобраться в его причинах.

Политический радикализм чаще всего проявляется в насилии, но исходить это насилие может не только от каких-то социальных групп, но и от государства. Яков Гилинский, профессор уголовного права РГПУ имени Герцена, считает, что в России есть сегодня не только терроризм, но и государственный террор. В стране существуют объективные социальные проблемы: ужасное расслоение бедных и богатых, коррупция, недостаток доверия в обществе и, главное, что 70% (по данным Гилинского) находятся вне активной социальной жизни — это люди деревень, малых городов, низкооплачиваемые работники в мегаполисах.

Невключенность этих людей в общественную жизнь способствует тому, чтобы ущемленные группы решали свои проблемы не с помощью государственных институтов, которые не работают, а с помощью акций прямого действия, как это было на Манежной. Власти пока реагируют топорно: усиливают контроль спецслужб, отменяют выборы губернаторов, ограничивают права человека. Но такая реакция не помогает, радикальных групп становится все больше и больше. Яков Гилинский для иллюстрации этой проблемы привел цитату другого ученого экономиста и журналиста Дмитрия Травина: «Не мочите, да не мочимы будете!» Этот слоган обыгрывает известную цитату Владимира Путина про борьбу с терроризмом: «Мочить в сортире». Силовой метод борьбы не помогает, надо решать социальные проблемы.

Но пока ими никто не обеспокоен. Инга Бурикова, эксперт Научного центра политического консультирования факультета политологии СПбГУ, привела катастрофические цифры: по сравнению с 2004 годом в 2010-м в 3,5 раза увеличился политический радикализм. Он не слишком проявляется, так как есть сдерживающие факторы политического консерватизма, адаптивности к ситуации и иждивенчеству. То есть пока что люди терпят и говорят: «Пускай за меня все решает дядя». Но ведь это же вопрос времени.

Вопрос в другом: есть ли организованные структуры, которые могли бы принять таких недовольных разъяренных людей? Ответ: да, есть. Это и фанатские группы, и многочисленные ультранационалистические организации, которые активно проявляют себя уже сейчас. Можно вспомнить убийство Ивана Хуторского, Александра Маркелова и Анастасии Бабуровой. Кроме готовности людей к насилию, есть еще и другой показатель состояния общества. Инга Бурикова говорит о том, что в России 10-12% — объективно психически больные люди, а 15-17% — это неадаптированные, то есть находящиеся в пограничном состоянии. Итак, 30% неадекватных людей, которые тоже могут влиться в ряды погромщиков. Как с этими людьми работает сегодня государство? Что делается для молодежи из так называемых неблагополучных семей?

Успешный опыт борьбы с радикализмом есть в Европе. Мятежный когда-то Ольстер спит спокойно, баски принимают туристов вместо террористов, а алжирцы теперь хотят остаться во Франции и работать вместо того, чтобы бороться за независимость.
Вопрос о том, сможем ли мы применить этот опыт. К сожалению, в России нет ни политической воли, ни концепций социальной реформы в этой сфере.

Руди Бучке,
«Полит-грамота»