Народы и культуры — живые существа и, как и всё живое, они подвержены старению и смерти. Биологические законы схожи с законами социальными. Другое дело, что их выражение имеет несколько иную форму: смерть культуры, к примеру, происходит не мгновенно, не путём скачка из бытия в небытие, но очень незаметно. Даже можно сказать, что культуры не умирают, они утрачивают собственную целесообразность. К примеру, сегодня мы вполне можем констатировать приближающийся конец русской культуры, конец русского народа. Почему? Всё просто: в России не осталось ничего, что могло бы скрепить нацию. Нет, разумеется, остался язык, но культурно и исторически любой современный русский человек (горожанин с высшим образованием) скорее гражданин мира, чем России. Кокошник, сарафан, народная музыка, православная церковь — всё это воспринимается нами, в лучшем случае, как некий забавный аксессуар, в худшем — не воспринимается вообще. И это хорошо. Да-да, хорошо: растворение наций в океане всемирного потребления — такова тенденция современности; желудок человека, его маленькое личное счастье — такова суть нарождающейся глобальной цивилизации потребления.

Я частенько слышу проклятья в адрес потребительского образа жизни, дескать, «вы — потребители, только жрёте, и ничего больше вас не интересует». Отвечаю я обычно четырьмя «железобетонными» тезисами: во-первых, а судьи кто? Да, я — потребитель, да я одеваюсь в брендовых магазинах, да, я использую западную технику, да, я люблю хорошо кушать. Ну, а вы, уважаемые? В лаптях ходите и на балалайках играете? Смешно!

Во-вторых, потребительская цивилизация уже сделала для счастья отдельного человека куда больше, чем все великие идеи, вместе взятые. Что мне ваше Царствие Небесное, что мне ваш коммунизм? Я могу жить здесь и сейчас, наслаждаться жизнью, и плевать я хотел на всех этих апостолов всеобщего счастья! Моё-то счастье здесь — в брендовой одежде, iPhone и других вкусностях. И кроме этого счастья — вполне земного и материалистического — мне никакого другого счастья не нужно.

В-третьих, что такое «потребительское общество»? Это общество, где стремление к удовольствию стоит на первом месте, среди всех других человеческих потребностей. Но если вам составляет удовольствие писать стихи или влюбляться в женщин — кто же вам может это запретить? Если я хочу — я могу. Всё, что не запрещено законом, разрешено. Таков основной посыл нашего времени. И разве это не прекрасно?..

В-четвёртых, многие «враги потребления» упирают на упомянутое выше «растворение» наций и культур. Но, пожалуй, термин «растворение» в этом случае не совсем уместен, более правильно употребить термин «слияние». На место французской, голландской, английской, итальянской, немецкой, американской и (дай Бог!) русской культуры придёт единая потребительская культура. И это ведь тоже прекрасно! К тому же, что представляет из себя сегодня русская культура? Что нам защищать? Достоевского и Толстого? Но они-то как раз в защите не нуждаются, будучи писателями, чьё творчество уходит корнями отнюдь не в русскую старину, а в европейскую литературную традицию. Или, может быть, нам стоит защищать фильмы всяких там Михалковых? Смешно! Словом, терять нам нечего, но получить мы можем очень много и, кстати, уже получаем.

Впрочем, если вы до сих пор мне не верите и продолжаете думать, что потребительских образ жизни — это плохо, то спросите, в таком случае, у своих родителей: хотели ли бы они снова строить коммунизм под крылом КПСС? Со стопроцентной вероятностью вы получите отрицательный ответ. Факт в том, что любая великая идея искусственна. Нет никаких истин, всё условно. Подсознательно любой человек это понимает, и именно этим объясняется, скажем, повальное русское пьянство: Россию и русские умы сотни лет насиловали идеей мнимого величия (Москва — третий Рим; петровская империя; строительство коммунизма). Итогом стал всеобщий национальный невроз (прекрасно выраженный в ранних книгах Виктора Пелевина). Мы — не великая страна, и это нужно признать, ибо первым шагом (и об этом вам скажет любой психотерапевт) к излечению является признание наличия болезни.

Словом, человек рождается потребителем, а не служителем какой-либо идеи, вождя или государства. Потреблять, т. е. брать от жизни всё, что она может дать, — в этом человеческое счастье. Великий Инквизитор у Достоевского прав в том плане, что человек — существо слабосильное. Но, может быть, в этом и заключается наше — человеческое счастье: не думать о великом и просто жить?..

Дмитрий Караваев, Киров,
«Полит-грамота»