Без десяти шесть 31-го вечером я, как сознательный гражданин, уже стою на площадке у «Гостиного двора». Я до сих пор против идеи проводить там митинг и активно участвовать не собираюсь. Хожу по площади, встречаю знакомых, мы бодро приветствуем друг друга. Впереди у меня 10 минут митинга и 24 часа в обществе людей в форме.

31. Начало

Ровно в 18 часов мегафон в руки берет первый питерский политзек «стратегии 31» Андрей Пивоваров, но долго поговорить ему не дают. Не проходит минуты, и его с окружающими людьми сметает первая волна ментов в касках. Поддерживая темп, кто-то кричит: «Мы не расходимся», — и к нему тут же устремляется следующая струя. Успеваю уклониться, и на моих глазах несущиеся чурбаны сбивают Полину. Промешкав пару секунд, я спешу к ней, чтобы вытащить её из-под серых ног, но не успеваю даже подойти к соратнице — некто в каске хватает меня и тащит со всеми.

В первый автобус мы не попали — не хватило места. Пока ждём, пытаюсь вызвать муки совести у схвативших нас стандартной риторикой: «Лучше бы вы так с преступностью так боролись. С бандитами вы, наверно, не такие смелые! Не стыдно?» Менту сзади, кажется, становится обидно, и он робко пинает меня под коленку.

В автобусе первое время кутерьма — менты оттаскивают в глубину нацбола Игоря, который пытается открыть занавески. Но всё быстро успокаивается, и мы едем куда-то по Невскому.

Бюрократия по-милицейски

В 18.40 мы уже в отделении. 43-м, на Петроградке — оно мне знакомо, но только с одной стороны — в своё время я подавал там заявление на провокаторов, сорвавших нашу акцию. Ответа я тогда, конечно, не получил.

Нас всего 11, обслуживающего нас персонала, как обычно, раза в два больше. Среди задержанных лично знаю только одного Александра Скобова, советского диссидента, уже настроившегося на 15 суток. Остальные — 7 мужчин и 2 женщины — по большей части нацболы. Из «беспартийных» только Павел, вышедший к «Гостиному» с синим ведерком на голове, и военный пенсионер Аркадий. Пока ждем, созваниваюсь с товарищами, разбросанными по всему городу: Резник и Шуршев недалеко, на «Пионерской», Коля на Ваське, Оля в Купчино, Полину отвезли куда-то на Ленинский.

В начале девятого я стою у президиума в актовом зале, в четвертый раз проговаривая свои паспортные данные и обсуждая с сидящими, кто сегодня что сделал для муниципалитета, а кто сколько поймал преступников. Над нами весит присяга, по которой будущие милиционеры клянутся защищать Конституцию. За столами сидят человек 10 разных ментов (больше всех возмущаются участковые), с разной степени усердности заполняющие рапорта и протоколы. За старшую у них строгая тетка, которая следит, чтобы все было, как надо (а то не примет суд). Она с кем-то созванивается, выясняя, по сколько рапортов должно быть на человека, критикует, что написали другие, и раздает им свои шаблоны. «Что вы там по 19.3 написали? — интересуется блондинка. — Дайте списать!»

Не выдержав этой кутерьмы, я даю им советы, как надо заполнять протокол. Перешучиваемся с участковым, что нам надо со своими бумагами приходить, уже заполненными. Стоящий рядом инспектор ДПС (что он здесь делает?!) воспринимает это как сигнал поговорить. «А ты в армии служил?» — задает он типичный первый вопрос. Минут за 15 мы успеваем обсудить моё отношение к армии и здоровье, образование и профессию. И вот гаишник уже уговаривает меня пойти к ним работать. Сулит большую зарплату («Слышал про новый закон о полиции?»), обещает, что будем ловить преступников. Так сразу сказать, что терпеть не могу милицию, мне как-то неловко, и я оправдываюсь неприятием режима и тем, что будущим полицейским нельзя состоять в партии.

Ближе к 9 вечера я наконец вижу первый продукт деятельности милиции относительно себя — протокол о доставлении. «Принимал участие в несанкционированном митинге», «не реагировал на неоднократные предупреждения» — стандартная ложь хорошо известна. А вот утверждение, что я кричал «Долой государство» — это уже что-то новенькое. Выясняется, что, судя по протоколам, все 11 задержанных — анархисты. Впрочем, такие тонкости тут уже никого не смущают.

Процесс затягивается, потому что всё больше ментов решают, что их обязанности на этом окончены, и спешат покинуть помещение. Старшая вслух ругает кого-то из сотрудников, кто напрямую саботирует процесс. Периодически появляется какое-то высокое начальство. Тем временем звонит Саша Шуршев, рассказывает, что их уже выпустили, а нацбол Ивахник, которого отпускать не собирались, сбежал. Так что, когда меня, одним из последних, ведут обратно на первый этаж, я уже предвкушаю свободу.

Ночь в камере

Но уже 22 часа, а мы стоим за дежуркой у камер, где сидят некоторые товарищи. Становится понятно, что правы были пессимисты и нас будут запирать до утра. К счастью, движется все по-прежнему медленно, и я успеваю сообщить всем о своей непредвиденной ночевке. «Солидарист» Волохонский, взявший на себя роль центра помощи задержанным, советует мне требовать горячий ужин, но я решаю не обострять отношения. В специальной комнате под опись я сдаю ценные вещи — телефон, обручальное кольцо, банковскую карту, четыре жетона на метро. Прочее из карманов (магнитик из Владимира, фигурка Бэтмена, кошелек и ключи) идет вне описи, забирают шнурки и ремень, чтобы не повесились (мы так и не нашли где). Остается только тысячная купюра — крупные деньги менты брать почему-то не решаются.

И вот к 11 вечера я в камере с семью товарищами. Одного — нацбола Яшина — увезли в другой отдел, зачем, мы так и не узнали. Последним заходит Скобов — «дядя Саша», как называют его нацболы. В камере справа две девушки, прибывшие с нами, слева — два узбека, о судьбе которых мы так ничего и не узнали. Три на три метра, одна лавка, стены чистые, повеситься негде совершенно. «Пол деревянный!- радуются бывалые. — Теплый!»

Оказывается, что среди нас несколько человек с Дальнего Востока — кто-то жил, кто-то служил. Делятся воспоминаниями: Игорь рассказывает о пирожках с осьминогами, Аркадий — как служил на флоте, «Эх, трепанги», — вздыхает Андрей. Позже разговор сворачивает на политические темы, обсуждаем свежие новости (уже знаем о 27 сутках Пивоварова) и общие вопросы — почему отдали острова китайцам и как утонул «Курск». Игорь уговаривает историка Скобова написать учебник по 40-70-м годам: «Кто же, если не вы?» К полуночи нацболы со свободы приносят нам передачку — бутерброды и воду. Товарищи слегка расстраиваются, что газировку принесли без алкоголя.

Вскоре начинаем укладываться. Времени мы уже не знаем — последние часы заметил дежурный и отобрал. Но делать в камере нечего, и мы решаем спать. На «шконку» укладывается самый почетный — диссидент Скобов, мы же всемером рассаживаемся на полу — он и правда теплый. Правда, совсем скоро нас пытается поднять дежурный, решил сфотографировать нас перед сном, но безуспешно: по примеру опытного политзека все «идём в отказ» и спим дальше.

Мне, правда, всё же приходится подняться, но по радостному поводу. Приехала жена, и охрана разрешила встретиться на пару минут.

Толком поспать, конечно, так и не получается. Вскоре нас будят крики — в коридоре один из ментов ругается с двумя узбеками. Арестанты при этом выясняют отношения и между собой: один кричит, молотит по стенам, требует стрелять в него; другой просит успокоиться и уверяет, что утром дежурный за всё ответит. Мент рычит и обещает урыть на месте. Их силуэты носятся мимо нас то в одну сторону, то в другую, позже слышны крики: «Убери руки от оружия, сука! Убери руки!» Потихоньку всё затихает, но ещё периодически слышны стуки.

В ожидании суда

Ночь проходит в ворочаниях на жестком полу, и кажется, что совсем не поспать, но неожиданно просыпаюсь. Нас будит Волохонский, который принес ещё бутербродов, шоколада, яблок и детской воды «Мотя». А следом за ним нас посещает утренний дежурный, странно похожий на артиста Светлакова, который искренне возмущается действиями коллег. «Я в таких случаях просто отпускал до суда и всё, — рассказывает он. — А тут приехало высокое начальство и приняло очередное безумное решение».

Мы ждём, пока за нами приедут из 76-го отдела, чтобы отвезти в суд. Если к 12 никто не приедет, обещает дежурный, просто отпустят нас. Беззаботно болтая, он тем временем замечает царапину на стене, которую оставил кто-то из нас монетой от нечего делать. Ничего не говоря нам, он приводит мента из ночной смены, и тот, со вздохом упрекнув нас, закрашивает повреждения. Перед уходом он успевает пожаловаться на ночных узбеков («С лавкой на меня кидался!») и интересуется, когда пройдёт «Русский марш» («Там увидимся!»).

Легко отделаться нам, конечно, не удается — за нами приходят, но, как всегда, не спеша. До этого неизвестные товарищи приносят нам ещё еды (мы, правда, лопаемся уже от бутербродов), собираем вещи и ждем, когда нас выпишут — как из больницы. Раздают телефоны, каждый звонит близким и на работу — чтобы сегодня не ждали. Мои коллеги, как выяснилось, уже в курсе — прочитали в новостях, желают удачи. Затем приходит очередь политических новостей — у нацболов обыски дома, ходят упорные слухи про уголовку по 282-й статье.

К 203-му участку мы добираемся только к половине второго, но и там тягомотина не заканчивается. Сначала ждём окончания обеда у суда, потом своей очереди — сначала идут задержанные из других отделений, в основном нацболы. Скрасить ожидание помогают друзья, гуляющие рядом и сообщающие новости. Они, правда, не радостные: Дмитриеву — 5 суток, Песоцкому — 14. За окном автобуса как-то не спеша пробегает нацбол Роман. За ним также не спеша бегут, но всё же догоняют какие-то люди. Центр «Э», говорят соседи по автобусу. Снаружи сообщают, что всех нацболов после суда забирают борцы с экстремизмом на беседу. О чем, пока непонятно — вышедшие дают подписку о неразглашении.

Время проходит под фильмы, которые смотрит на ноутбуке конвой. Бодрый диктор рассказывает про великое русское оружие, превосходящие все зарубежные аналоги — пулеметы, танки, самолёты, винтовки. С гордостью сообщает, как хорошо наши оружейники котируются на международном рынке. Про российскую армию почему-то ни слова.

«Вы мне мою маму напоминаете!»

Но всему приходит конец, и около 17 часов первая половина нашего автобуса отправляется в суд, среди них и я. Суд перешел в быстрый режим и перенес нашим предшественникам дела по месту жительства. Того же ждём и мы, и только Скобов по-прежнему настраивается на 15 суток. Конец сложного дня чувствуется: работники суда злые, судья выносит странные решения — по одной статье присуждает штраф, по другой — отправляет в суд по месту жительства. Да и в остальном развлекается, как может: просит Павла принести своё синее ведёрко и надеть его на голову в зале суда — тот обиженно отказывается.

Я остаюсь последним в своей группе, но неожиданно вместо того, чтобы позвать меня, пристав заводит вторую половину задержанных. Как рассказали потом, судья Кузнецов, услышав мою фамилию, сказал оставить меня напоследок. Я тем временем гадаю, не читал ли он вдруг мой пост в ЖЖ, где я назвал его мудилой, ещё за первый срок Пивоварову. Как выяснилось, не читал, но помнит меня и так.

«Как-то вы изменились!»- приветствует меня судья. Я недоумеваю, поскольку сам его не помню совершенно. Лично был у него лишь однажды, в остальных случаях за меня выступал наш защитник Кобринский — его судья тоже помнит хорошо. Как полагается, я заявил ходатайство о переносе обоих дел. Кузнецову явно хочется поболтать: быстро согласившись с моими требованиями (чего не делал с другими), он смеется и болтает. Рассказывает про свою маму, которая всю жизнь голосовала за Явлинского, а он её за это ругал. «Я не антисемит, ни в коем случае, — уверяет он. — Но никогда, никогда еврей не станет президентом!»

Пока оформляются документы, мы обсуждаем с ним Барака Обаму и законы о сегрегации, взаимоотношения негров в Бруклине и американских полицейских и нашу милицию и нелегалов, 17-й год в России и 91-й. Мимоходом Кузнецов отмечает, что у меня изменилась регистрация — помнит как будто. Периодически шутит, что посадит меня на 15 суток. «Кобринский вас, конечно, вытащит, — мерзко посмеивается судья. — Но трое суток вы отсидите». Напоследок он уверяет меня: «Нет ничего независимого у нас! Только судебная власть. А если вы в этом усомнитесь, я посажу вас за неуважение к суду». На этом мы расстаемся.

Итоги подводить нет никакого желания. Лень, бессмысленность и аморфность всей системы раздражает и угнетает. Сутки с ней выматывают, и я не могу представить, как провести с ней целых пять. Двадцать семь суток, шестьсот сорок восемь часов, которые присудили Пивоварову, вообще где-то за гранью. Главный вопрос ментов в отделении — выйдут ли люди 31-го декабря. Впереди Новый год.

Александр Гудимов,
специально для «Полит-грамоты»