В эпоху Web 2.0, когда доступ к созданию и распространению контента есть практически у каждого пользователя интернета, информационные войны вполне могут стать гражданскими. Конечно, гораздо удобнее думать, что ваш идеологический оппонент — сетевой ландскнехт на зарплате у кровавого режима/подлых интервентов. Не исключаю и этого, но все же мне больше кажется, что значительная часть электронных солдат (а то и офицеров) — это добровольцы. Хотя бы потому, что я лично финансовой поддержки своей общественно-политической деятельности по большому счету не получаю. Деньги, конечно, здесь какие-то крутятся, но есть множество гораздо более благодарных способов заработать.

Мне понятны мотивы тех, кто выходил в декабре на улицы. В общем-то, мне понятны и мотивы тех, кто остался дома. Поэтому мне интереснее попробовать понять тех, кто добровольно включился в контрпропаганду против недовольных фальсификациями на выборах и действующей властью вообще.

Вообще, среди реакционеров оказалось довольно-таки много политических групп, которые находятся если не в оппозиции, то в конфронтации власти, во всяком случае, формально. В первую очередь, это сталинисты и монархисты, в меньшей степени — ультраправые радикалы. Впрочем, реакционеры нашлись и среди моих знакомых, никак на моей памяти не декларировавших своих политических взглядов. Реакция оказалась такой же неоднородной, как оппозиция. Консолидировать ее в определенной степени смогла правительственная пропаганда.

По большому счету, кремлевские политтехнологи войну за умы проиграли. Яркой иллюстрацией этому были уличные акции — успех оппозиционеров, собиравших на улицах десятки тысяч человек, им мог только сниться. И что самое обидное — делалось это с минимальными финансовыми затратами, поскольку активно и грамотно использовался crowdsourcing. Высокая степень информатизации позволила использовать новую социальную структуру, smartmob (умная толпа). Эта структура оказалась не только мобильно самоорганизующейся, но и мало чувствительной к провокациям и к замшелым методам работы с толпой (впрочем, это несколько подпортило малину и тем, кто пытается подняться наверх на волне недовольства).

Но тем не менее, нельзя не признать и определенные успехи за «сурковской пропагандой». Кремлевские технологи сделали ставку на метод, успешно применявшийся и применяющийся до сих пор тоталитарными и авторитарными режимами — на «концепцию осажденной крепости». Реабилитировать власть — уже бесполезно. Поэтому гораздо эффективнее внедрить в массовое сознание, что любые радикальные перемены приведут только к худшему.

Поскольку недовольство властью в значительной степени стихийно, в ход идут конспирологические теории, главный фигурант которых США. В параноидальную картину заговора вплетаются и связи оппозиционеров с американскими фондами и институтами, и провокационные высказывания западных политиков. В свете антиамериканской истерии весьма интересно выглядит поездка Владислава Суркова в США на заседание международной рабочей группы по гражданскому обществу. Впрочем, поскольку в общепризнанную концепцию «раскачивания лодки» это событие не вписывается, о нем как-то не вспоминают.

Среда в России для конспирологических вирусов весьма благоприятная. Зыбкость политической и экономической стабильности порождает многочисленные массовые страхи. Теории заговора внешнего врага позволяют с одной стороны эти страхи как-то рационализировать, с другой — перенести на объект, с которым нет возможности бороться напрямую.

Вот что пишет музыкант Алексей Бурков в своём блоге: «Я сразу после выборов почувствовал присутствие какой-то адовой силы, которая гораздо гаже наших ЕдРососов, силы, которая собирается ввергнуть нашу страну уже в 4-й раз за последние 100 лет в кровавый дождь… Не протестуйте — это говорит вам заядлый бунтарь, который только и делал в жизни что протестовал. Сейчас это крайне опасно. Не публикуйте у себя никаких материалов, подливающих масла в огонь всеобщего негодования, не ходите на митинги, не фотографируйте их, и вообще — заморозьте собственное возмущение — так будет разумнее сейчас, иначе возмущаться станет просто некому!».

В популярной психологии есть такой термин — бытовой стокгольмский синдром. В основе его лежит попытка понять и оправдать насильника как способ психологической защиты. Яркий тому пример — женщины, годами терпящие рукоприкладствующих и пьющих мужей. Точно так же и у нас — практически все признают, что государство ворует, нарушает все, что только можно, выполняет свои прямые функции либо за дополнительную плату, либо после долгой и упорной борьбы. Но тем не менее, идти на радикальные шаги, пока есть еда, транспорт, тепло и электричество… Нет, это вряд ли.

«Никогда хорошо не жили — нечего и начинать», «ты начальник — я дурак», «лучше — враг хорошего»… Эти приспособленческие максимы позволяют выживать в косном, иерархическом обществе, хоть в патриархальной семье, хоть в авторитарном государстве. Они позволяют не только выживать, но и даже более-менее жить. А за их пределами — неизвестность. За них особенно страшно выходить, если есть, что терять.

Естественно, власть культивирует стокгольмский синдром. При фактической потере легитимности, туманных перспективах, разложении всех государственных институтов внушение безальтернативности, запугивание Западом, жЫдами, инопланетянами, дьяволом или еще черт знает чем — это единственный способ продержаться на плаву еще хотя бы лет пять. А там либо эмир помрет, либо ишак сдохнет.

Антон Гук,
специально для «Полит-грамоты»