Владимир Жириновский сидел в своем кабинете в здании Госдумы и мрачно смотрел на телефон. Телефон звонил каждые 20 секунд, вице-спикер с замиранием сердца смотрел на определитель номера и раз за разом скидывал звонки. Владимир Вольфович мрачно напевал песню какой-то безвестной группы: «Уходя, возвращайся всегда и везде…» Наконец, через 40 минут после того, как фракция ЛДПР в знак протеста против фальсификации результатов выборов покинула пленарное заседание, на экране высветился номер председателя Совета Федерации Сергея Миронова, и Владимир Вольфович, прекратив вокальные упражнения, снял трубку.

— Ну, и что теперь делать? — мрачно поинтересовался Миронов.

— Наваляют нам, однозначно. Мне Сурков 42 раза звонил, Кони — 36, Медведев — 6, и даже главный 3 раза набрал. Че-то мы с тобой погорячились немного, Мироныч, однозначно.

— Мы?! Это вы погорячились! Я, между прочим, сегодня выхухолей защищаю на Чукотке, да и вообще я даже не депутат этой вашей… — спикер Совета Федерации замешкался, подбирая нужное слово, — этой вашей Думы, будь она неладна!

— Мироныч, ты тут не рассказывай ерунды, ладно? Ты глава партии, однозначно! Ты и отвечаешь! Прикинь, Грызлов бы своих зомби сначала вывел из транса, а потом из зала, а после всем бы рассказывал, что он как глава партии принял решение! Да его б, самостоятельного нашего, все засмеяли, однозначно! И тебя засмеют!

— Да мне, Владимир Вольфович, не привыкать. Как, собственно, — съехидничал Миронов, — и вам.

— Я имею право! Я оппозиция!

В трубке воцарилась тишина.

— Ну да, не смешно, — согласился Жириновский.

— Не смешно. Вот как мы завтра всех загонять обратно будем? Что делать-то?

— Не знаю пока. Мне тут депутат Луговой порекомендовал собрать Харитонова, Дмитриеву и Лебедева на чаепитие, а потом сказать, что это они так перед своим массовым самоубийством хотели протест выразить… Погоди, Дядя Зю звонит, сейчас я его к нам третьим переключу.

— Что ж это творится-то?! — без лишних слов завопил лидер Компартии. — На день нельзя оставить этих извергов, как натворят чего-нибудь! Я этого Харитонова заставлю обратно в Аграрную партию вступить, собаку!

— Зю, не кричи! А то мы тут оглохнем с Миронычем! Что делать-то будем?

— Да шо тут делать! Только одно остается — Великая Октябрьская революция! Такое грандиозное политическое событие, как уход трех фракций с заседания Госдумы, не может пройти безнаказанно!

Собеседники Зюганова не то что затихли — а как-то даже вобрали в себя окружающие звуки. Наконец Сергей Михайлович глухо произнес:

— Александр Васильевич, вы все слышали. Это он один сказал. Товарищ Бортников, богом прошу, будете докладывать начальству, расскажите все как есть, хорошо?

В трубке раздались треск, шипение, возня, и послышался голос директора ФСБ Александра Бортникова:

— Сергей Михалыч, не волнуйся, все ходы записаны. Зю, ты, кажется, очень хотел с Медведевым увидеться?

— Я готов и по телефону поговорить!

Директор ФСБ грозно промолчал.

— Да если он мне смску пришлет, я тоже не расстроюсь! В трубке вновь возникли треск, шипение и возня. Бортников отключился. Воцарилась тишина.

— Так, господа, — прервал молчание Миронов, — давайте-ка закончим наш разговор. От греха подальше.

— Что ж будет-то теперь, Сережа? — трагически вопросил (подобрать другого определения к тону Геннадия Андреевича было невозможно) Зюганов.

— Ну, что будет, что будет. Скоро три наши партии дружно проголосуют за какой-нибудь интересный закон. Например, о том, что чиновники освобождаются от тюремной ответственности за взятки или об увеличении пенсионного возраста до 120 лет. А еще кое-кого могут перестать звать кататься на лыжах с президентом.

— И что мне теперь делать? — Зюганов уже чуть не плакал.

— Че-че. Луговой тут чаепитие организовывает. Сходи! — Владимир Жириновский повесил трубку.

— Хороший совет, — согласился Миронов. — А я, пожалуй, пойду сразу организовывать Марш несогласных. Чего уж теперь? Нам, оппозиционерам, всегда делать нечего. Геннадий Зюганов остался один и положил трубку. Телефон тут же зазвонил снова, угрожающе мигая номером премьер-министра. Зюганов незаметно перекрестился на стоящего в углу бронзового Ленина и поднял трубку.

— Ну и че, …, … твою …! Вы там … все, что ли? — премьер-министр, как всегда, не стеснялся в выражениях. Геннадий Андреевич ослабил галстук и горестно посмотрел на бронзового Ленина. Тот, как показалось, немного отвернулся и надвинул кепку на глаза. Геннадию Андреевичу стало еще тоскливее.

— Завтра же вернемся, Владимир Владимирович. Послезавтра максимум!

Николай Потатуев,
«Полит-грамота»